Заимствованная морфология

С sabadel визжим от удовольствия, обнаружив, что гагаузский язык освоил славянский феминитивный суффикс -(й)ка и вовсю им пользуется, строя в т.ч. такие слова, которые славянским языкам и не снились: ӱӱрениӂийка ‘ученица’, сааӂыйка ‘доярка’, падишахка ‘царица’, гӧзелка ‘красавица’. А что, только болгарскому заимствовать турецкие суффиксы и создавать слова вроде войниклък ‘солдатчина’, куражлия ‘храбрец’ или превратаджия ‘путчист’?

Из забавного: в «Грамматике гагаузского языка» Л.А. Покровской (1964 г.) в соответствующем разделе первый приведенный пример феминитива на -ка — балдыска ‘свояченица’, которое если феминитив, то нетипичный (плеонастический), потому что по-турецки baldız и так обозначает лицо женского пола; в болгарском балдъзка вполне употребительно, но оно деминутив от балдъза, там другой (?) суффикс -к(а).

И из еще более забавного. В гагаузской народной сказке «Оглан хем Мари-кыз» птицу, повадившуюся посещать сад отца героя и воровать яблоки, называют зарарӂыйка ‘вредительница’ и теклифсиз мусафирка ‘(незваная) гостья’. Вообще-то если бы в русском или болгарском тексте птица, или в украинском птиця, или в молдавском пасэре, да хоть бы в латинском avis характеризовалась так, не было бы вопросов: грамматический род действует именно так. Но тут есть: каким образом рассказчик с предположительно тюркским языковым сознанием решил, что куш — женского пола?